Содержание главы
Глава вторая. Бесконечный плацкарт
Цена пяти часов
Вера успела увидеть отцовскую кухню за вагонным окном всего на несколько секунд.
Там, по ту сторону стекла, сидели двое. Девушка в её свитере и Глеб, склонившийся над деревянной коробкой «Сибириума». Девушка подняла голову, словно услышала стук из-за окна. Вера машинально постучала по раме костяшками пальцев.
Та, другая, тоже постучала.
Потом поезд нырнул в темноту, и кухни не стало. По стеклу поползло мутное отражение плацкартного вагона.
— Ты видел? — спросила Вера.
— Если я сейчас скажу «нет», ты отстанешь?
Глеб говорил нарочито спокойно. Край полки он сжимал так, что побелели костяшки.
Вера разжала пальцы. Стеклянный шар, их путеводный свет, после посадки больше не обжигал ладонь. Внутри него горел фонарь на крошечной станции. Она завернула шар в платок, спрятала во внутренний карман куртки, а рядом положила красную детскую варежку.
— Я хочу вернуться, — произнёс Глеб.
— Я тоже.
— Ты говоришь это так, будто у тебя есть ещё планы.
— Есть. Узнать, куда ушла мама. И почему отец соврал.
Глеб посмотрел на неё, но спорить не стал. На платформе он впервые признался: двадцать два года назад видел женщину в синем пальто, а не лицо матери. За эти годы догадка затвердела в памяти, стала почти фактом. И теперь оба не знали, чему верить.
Вагон вздохнул, словно огромное животное, устроившееся поудобнее. Где-то далеко впереди защёлкнули металлические двери.
— Пойдём к машинисту, — сказал Глеб.
Он встал, открыл дверь тамбура — и выругался.
За ней находился следующий плацкарт. Тот же узкий проход, те же серые одеяла, та же медная цифра «7» на стенке верхней полки. Только здесь под потолком висели засохшие ветки, а пассажиры спали, сидя прямо на чемоданах.
Глеб прошёл дальше. За вторым тамбуром оказался ещё один плацкарт. За третьим — снова. Они не встретили ни купейного, ни служебного вагона. Даже таблички повторялись.
— Может, мы ходим по кругу?
Вера оглянулась. За её спиной двери переходов выстроились в длинную цепь освещённых прямоугольников. Возвращаться она пока не хотела.
— Нет. Видишь ковёр? В первом вагоне он был красный. Теперь зелёный. Мы куда-то идём.
— Замечательно. Бесконечно идём в бесконечном поезде.
Они обернулись. Позади осталось всего две двери, хотя только что они прошли три вагона. Глеб открыл рот, собираясь пересчитать переходы, но передумал. Здешняя география явно не любила проверок.
Они вернулись к своим полкам. Часы над кипятильником показывали 00:00, а секундная стрелка крутилась в обратную сторону.
В тамбуре над дверью висела железная табличка: «За чужие вещи, обнаруженные в багаже или карманах, отвечает пассажир». Вера решила, что это очередное предупреждение о кражах. На таком поезде, пожалуй, стоило написать ещё и про головы.
Сосед напротив — худой мужчина с выцветшей татуировкой на пальцах — поднял глаза от стакана.
— Вы новые?
— Похоже, — сказал Глеб.
— Тогда не рассказывайте много о себе. Особенно незнакомцам. Этот вагон любит слушать.
— Какой вагон?
Мужчина провёл пальцем по стене у изголовья. Под облупившейся краской выступали тонкие завитки, похожие на раковину человеческого уха.
— Любой. Я однажды рассказал попутчику, где родился. Так вот, теперь не могу вспомнить название города. А ведь там прожил до тридцати лет.
— Смешная шутка, — сказал Глеб.
— Была бы смешнее, если бы я помнил, сколько мне лет сейчас.
Он обиженно отвернулся к окну.
Вера хотела расспросить его, но от стены донеслось совсем тихое шуршание: будто кто-то переворачивал невидимую страницу.
Под потолком появилась надпись, процарапанная на деревянной рейке:
ЕСЛИ МНОГО ГОВОРИТЬ — СЕБЯ МОЖНО ПОЗАБЫТЬ.
— У нас, кажется, проблемы, — сказала Вера.
— На удивление точное описание дня.
Контролёр с угольным глазом
— Билеты приготовили!
Голос прозвучал с другого конца вагона. Негромкий, однако спящие пассажиры сразу выпрямились. Кто-то поспешно спрятал под матрас сапоги. Женщина у окна надела на шею маленький медный жетон. Даже кипятильник перестал шуметь.
По проходу шёл контролёр.
На нём была форменная куртка тёмно-зелёного сукна, надраенная до нелепого блеска медная бляха и фуражка с чёрным козырьком. На первый взгляд — обычный железнодорожник из очень старого фильма. Но чем ближе он подходил, тем больше неправильного замечала Вера.
Ноги под курткой сгибались не там, где положено коленям. Правое ухо было обожжено и напоминало свернувшийся лист. Левый глаз — человеческий, водянистый, с сетью красных сосудов. Вместо правого зияла чёрная глазница, в глубине которой тлел крошечный оранжевый уголь.
От него пахло горячим железом и мокрой золой.
Пальцы контролёра заканчивались аккуратными чёрными ногтями. В одной руке он держал компостер, похожий на пасть металлического жука, в другой — толстую книгу с обожжёнными уголками.
На бляхе можно было прочесть: «СУТЁМИН Я. Т. Проверка проезда».
— Документы, — сказал он пассажиру у прохода.
Тот подал бумажку. Контролёр поднёс её к угольному глазу, и бумага на миг стала прозрачной. Внутри, в волокнах, проявились какие-то цифры.
— Проходите до конечной. Которой, надеюсь, не дождётесь.
— Спасибо, Яков Тимофеевич, — прошептал пассажир.
— Не за что. Я тут по должности, а не по доброте.
Перед Верой и Глебом контролёр остановился. Уголь в глазнице загорелся ярче.
— Двое новеньких. Что ж. Билеты.
Глеб протянул жёлтые карточки, полученные на платформе. На них были имена, станционный штамп Полуночницы и след круглого отверстия.
Контролёр взглянул, затем медленно положил карточки на книгу.
— Как удачно, — произнёс он. — Опять Кривоштамп.
— Кто? — спросила Вера.
— Станционный билетный бес. Кривоштамп. Мелкая пакость, но урон от него — на целый состав. Вместо языка у него чековая лента, а передние зубы похожи на половинки компостера. Когда надо, сворачивается тонким листком и пролезает в щель выдающего ящика. Подменяет билеты: кому-то продаёт, кому-то подбрасывает даром. Главное, чтобы пассажир сел, а дальше выяснил, что платить нечем. За каждого сброшенного Кривоштампу причитается доля от того, кто живёт под мостом.
— Нам выдали билеты из железного лотка, — объяснил Глеб. — Полуночница поставила печать. Мы с ними сели.
— Вот и сели, — согласился контролёр. — Пропуск на посадку настоящий. Печать настоящая. А вот графа оплаты пуста. Он давно научился совмещать честную печать с фальшивой дорогой.
Он поднёс карточку к глазу. На жёлтой бумаге проступили бледные слова: «ДО ПЕРВОГО ПОРОГА. ДАЛЬШЕ НЕ ДЕЙСТВУЕТ».
Глеб схватил билет.
— Этого раньше не было.
— Для того подделки и делают, чтобы хорошее было видно сразу, а плохое — после проверки.
— Значит, вы знаете, что нас обманули, — сказала Вера. — Выпишите другие билеты.
— С удовольствием. После оплаты.
— Почему не поймаете вашего Кривоштампа?
Сутёмин покачал головой.
— Девушка, у каждого здесь свой участок. Кривоштампу досталась станционная касса, мне — состав и отчётность. А тому, кто живёт под мостом, — всё, что сбрасывают вниз. Поймать кассира я не могу: станция не в моей юрисдикции. Поверьте, это раздражает. Но служебная инструкция запрещает не быть бесом, а ехать без оплаты.
— А если не заплатим? — спросил Глеб.
— Тогда высажу.
— На следующей станции?
Контролёр задумался, будто выбирал самое вежливое слово.
— Раньше.
Он постучал компостером по оконной раме.
За стеклом вспыхнула молния. Вера увидела, что поезд идёт не по земле. Рельсы лежали на узком виадуке, переброшенном над пропастью. Снизу, сквозь облака, поднимались огромные длинные отростки. Один коснулся опоры моста, и та застонала, как дерево под ветром.
Где-то в глубине развернулась пасть. Её края светились белыми камнями, похожими на зубы.
— Это что? — Глеб приблизился к окну и тут же отшатнулся.
— Падальник Низового провала. У него прекрасный слух на невнесённую плату. Безбилетников сбрасывают с обрыва. Иногда он ловит. Иногда не успевает. Ни один вариант я бы вам не рекомендовал.
Сосед с татуировкой уткнулся в стакан и сделал вид, что ничего не слышит.
Контролёр открыл книгу.
— Но я не зверь. Есть способы решить вопрос.
— Вы вообще кто? — выдавил Глеб.
— По отцу демон Нижнего разъезда, по матери человек. А по штатному расписанию я контролёр. Не вынуждайте меня решать, какая половина будет с вами разговаривать.
Тарифы для живых и не совсем
— Пять золотых за одного пассажира. Десять за двоих, — сказал Сутёмин и открыл ладонь.
На ладони лежала золотая монета, старинная, тяжёлая, с изображением паровоза без окон.
— Рубли? — спросил Глеб.
— Две копейки кило. Не интересуют.
— Карта?
— У вас, как я понимаю, она сейчас показывает полночь и отсутствие сети. Платить ею — всё равно что расписываться на тумане.
Глеб молча убрал телефон.
— Второй тариф: годы, — продолжил контролёр. — Один год жизни за один золотой. У каждого имеется счёт. Десять лет за оба билета. Можете поделить, как пожелаете. Я вычту точно, без округления. Отданные годы никто не вернёт.
Вера смотрела на его тонкие пальцы. Так просто он сказал «десять лет». Словно речь шла о десяти рублях мелочью.
— Третий способ? — спросила она.
— Состязание. Дуэль насмерть, по правилам поезда. Победителю — двести золотых. Проигравший избавляется от долгов и прочих проблем навсегда.
— А его родственникам премия? — мрачно спросил Глеб.
— Нет. Но я могу передать соболезнования. Услуга платная.
Вера неожиданно фыркнула. Сутёмин взглянул на неё с лёгким профессиональным одобрением.
— Есть ещё одно предложение. Только для вас.
Он посмотрел прямо на Веру.
— На пять часов станете вампиром. Ровно на пять, ни минутой больше. Не нужно никого кусать, убивать или выполнять поручения. Вы просто будете существовать в таком состоянии. По истечении срока вам вернут человеческую природу, а оба билета признают оплаченными.
— В чём подвох? — немедленно спросил Глеб.
— Внимательный молодой человек.
— Это не ответ.
— Подвохи обычно пишут мелким шрифтом, а я говорю вслух. Вашей сестре дадут зрение в темноте, слух, силу и выносливость. Спать она не сможет. Жажда крови останется управляемой; я ручаюсь за это своим должностным именем. Ей полагается также бесплатное питание на время действия тарифа.
— А почему предложение только ей?
Сутёмин перелистнул книгу. На одной странице поблёскивало тонкое зеркало. Вера увидела в нём своё отражение, а за плечом — смутную женскую фигуру. Она обернулась. За ней стоял только Глеб.
— Потому что этот тариф принимает только женщину. Вы подходите, ваш спутник — нет. Касса строгая, спорить бесполезно. И нет, кто придумал такое ограничение, я вам не скажу.
Вера медленно перевела взгляд на Глеба.
— Ты хотел заплатить десятью годами?
— Я хотел вытащить нас отсюда.
— Я тоже.
— Мы ничего не знаем об этой услуге.
— Знаем больше, чем о том, сколько проживём после его скидки на жизнь.
— Вера, так не выбирают.
— Тогда выбирай дуэль. Я постою и посмотрю, как ты героически проигрываешь двести монет.
Глеб зло усмехнулся.
Контролёр терпеливо ждал. Уголь в глазнице потемнел, словно стареющий костёр.
— Можно поразмыслить? — спросила Вера.
— До конца проверки вагона. Потом я открою служебную дверь. Ни уговоры, ни родственные чувства на положение поезда в пространстве не влияют.
Он положил на стол плоский флакон. Внутри густо переливалась жидкость цвета гранатовой кожуры.
На этикетке было напечатано: «Тариф НОЧНОЙ. Срок — пять часов. Сон исключён. Принуждение к охоте исключено».
В договоре было подробно сказано, что получит Вера. О том, откуда берётся «ночная природа», не говорилось ни строчки.
— Можно прочесть договор? — спросила Вера.
— Можно. И нужно.
На обороте этикетки мелким шрифтом значилось: «Временное принятие ночной природы. Пассажир сохраняет личность, память и право отказа от насилия. Договор не отменяет общих опасностей пути». Внизу стояло пустое место для подписи.
Глеб прочёл дважды.
— «Общих опасностей», — повторил он. — Это очень широкая формулировка.
— Вы правы. Например, поезд иногда сходит с рельсов. Иные пассажиры тоже способны портить путешествие.
— Он знает что-то, чего не говорит.
— Конечно, — ответил Сутёмин. — На то я и контролёр.
За окном снова мелькнул провал. Чудовище под мостом дышало так глубоко, что стекло покрылось сеткой дрожащих капель.
Вера представила собственную жизнь, из которой вырезали десять лет. Никаких заметных ран. Просто однажды всё кончится раньше, чем могло бы. А она даже не узнает, какая прогулка, какой разговор, какое обычное утро достались бы ей за эти годы.
— Я выбираю пять часов, — сказала она.
Глеб наклонился к ней:
— Ты уверена?
— Нет. Но это единственный вариант, где нам хотя бы сказали срок.
Она расписалась на этикетке.
Контролёр вынул из кармана две узкие полоски плотной бумаги, пробил их компостером и положил рядом с флаконом. На каждом билете появилась красная строка: «ПРОЕЗД ОПЛАЧЕН. ТАРИФ НОЧНОЙ — 05:00».
Вера откупорила флакон.
Пахло мятой, ржавчиной и свежеразрезанным яблоком.
Она выпила.
Сначала ничего не произошло.
Затем услышала, как далеко под полом раздвинулись железные зубья сцепки. Как в соседнем вагоне женщина переворачивается на полке. Как Глеб сглатывает, стараясь не показать, что боится.
Шум был не громким. Он просто стоял рядом, весь сразу.
Вера прикрыла глаза.
С каждым ударом собственного сердца кто-то будто зажигал свет в её костях. Она разжала пальцы; на краю алюминиевого подстаканника осталась вмятина.
— Осторожнее с казённым имуществом, — заметил Сутёмин. — У нас за порчу вычитают по полной стоимости.
Вера посмотрела в окно. В непроглядной темноте за стеклом ей были видны рельсы, соединения шпал и даже мокрые шляпки заклёпок.
— Сколько осталось? — спросил Глеб.
Контролёр щёлкнул крышкой часов. Стрелки стояли на 00:00, но пять тёмных делений медленно наливались красным.
— Ровно пять часов. А теперь прошу не мешать работе.
Он пошёл дальше, унося с собой запах золы.
Глеб смотрел на сестру с ужасом и восхищением.
— Ну как?
Вера осторожно потрогала зубы языком. Клыки стали длиннее.
— Хочется попросить у тебя соль, — сказала она. — Чтобы жизнь хоть чем-то показалась нормальной.
Бесплатное угощение
Через четверть часа по вагону прокатился сервировочный столик. Толкал его невысокий человек в ушанке. Вместо головы у него была тыква с круглым носом и вырезанным ртом; внутри покачивался огонёк. На груди висела табличка «БУФЕТ».
— Горячий болотный эль, чай с чабрецом, ночь в стакане! — бодро выкрикивал он. — Сахар в стоимость включён. Добрые советы за отдельную плату.
Глеб заказал эль из болотной клюквы. Тыквоголовый налил густой тёмно-красный напиток в подстаканник с железнодорожным гербом. Напиток пах дымом, терпкими ягодами и чем-то пряным; на поверхности лопались крошечные золотые пузырьки.
— А вам, сударыня, по ночному тарифу, — сказал буфетчик и поставил перед Верой высокий стакан мутного бордового цвета.
Вера нахмурилась.
— Что это?
— Угощение.
— Из чего?
Тыквенный рот растянулся.
— Мы храним коммерческую тайну.
Она подвинула стакан обратно.
— Спасибо, я сыта.
— Впервые вижу вежливого вампира, — заметил буфетчик. — Обычно спрашивают, почему порция маленькая.
Глеб сделал глоток и закашлялся.
— У вас эль всегда такой горячий?
— Конечно. У нас же не водятся холодные болота.
Тыквоголовый покатил дальше.
Вера не притронулась к напитку. Жажда действительно оставалась терпимой. Неприятное сосущее чувство просыпалось при запахе железа, но не превращалось в голод, способный управлять ею. От этого легче не становилось: теперь она слишком хорошо различала запахи пассажиров. Пот, мокрые волосы, лекарство на ладонях старухи напротив, кровь под тонкой кожей шеи брата.
Она отвернулась.
Время в поезде шло не по часам. За окном дважды менялся свет: угольная ночь уступала грязноватому рассвету, тот — густым сумеркам. Глеб пробовал дремать и каждый раз просыпался от нового незнакомого голоса. Вера заснуть не могла совсем. Она читала потёртый список остановок, считала удары колёс, ходила к кипятильнику за горячей водой. За первые три часа увидела, как у человека на соседней полке исчезло отражение, а у другого после длинного рассказа о службе пропало воспоминание о собственном возрасте. Сутёмин проходил мимо них дважды; каждый раз одно из пяти красных делений на его часах темнело. Никто не говорил, куда на самом деле едет состав.
Когда погасло третье деление, Вера перестала считать эту странную поездку коротким испытанием. Оставалось два часа. Это знание почему-то не успокаивало.
— Ты выглядишь бледной, — сказал Глеб.
— С учётом условий поездки это комплимент.
За перегородкой заплакал ребёнок. Вера взглянула туда и увидела мужчину с младенцем на руках. Его лицо было усталым, бесконечно живым. Он шептал: «Я из Томска, мать звали Анна, мы жили на…»
С каждым словом на стене возле его головы проступала новая линия, напоминавшая извилину уха.
— …на какой улице мы жили? — мужчина сбился. — Как её звали? Господи, у ребёнка есть имя?
Он судорожно прижал малыша к груди.
Сосед с татуировкой поднялся и мягко накрыл мужчине рот ладонью.
— Тихо. Здесь длинные истории отдают по частям, — шепнул он. — Держи хотя бы то, что осталось.
Мужчина замолчал. Вера увидела, как новые линии на стене перестали проступать.
— Оно действительно слушает, — сказала она.
Глеб машинально начал:
— Когда нам было семь и двена…
Вера коснулась его руки.
— Потом. Сейчас не здесь.
Он понял.
Они молча смотрели на окно. Снаружи мелькали не деревья, а силуэты зданий, которых не могло существовать рядом: церковная колокольня, высокая стеклянная башня, фермерский дом, шахтный подъёмник. Места сменялись так быстро, словно поезд проезжал не расстояния, а чужие воспоминания.
Через два вагона в проходе появились двое мужчин. На часах у прохода четвёртое деление уже наливалось чёрным.
Их одежда была слишком правильной для этого поезда: жёсткие охотничьи куртки, высокие сапоги, застёгнутые до самого горла воротники. Один — широкоплечий, рыжеватый, с разбитой переносицей. Другой — худой, с аккуратно подстриженными усами и почти ласковой улыбкой.
В руках у широкоплечего был серебряный прибор с круглой шкалой. Стрелка дрожала, издавая редкие сухие щелчки.
— Какой-то пожарный дозиметр, — шепнул Глеб.
Вера услышала, как внутри устройства поворачиваются крохотные шестерёнки.
И поняла, что стрелка движется всё быстрее по мере приближения мужчин к их полкам.
Охотники
— Дик, потише, — сказал худой. — Не пугай народ раньше времени.
— Они и так напуганы, — ответил широкоплечий. — А у меня стрелка сейчас выпрыгнет.
Мужчины остановились возле Веры.
Прибор пронзительно пискнул. Стрелка прижалась к последней отметке.
Худой посмотрел на Веру. На Глеба. Потом ещё раз на Веру.
— Простите, вы давно в пути?
— С сегодняшнего вечера, — ответила Вера.
— Соболезную, — серьёзно сказал он.
Дик перехватил прибор.
— Мы ищем женщину. Она может выдавать себя за кого угодно. Вы никого не замечали странного?
Глеб посмотрел на беса в ушанке, который продавал напитки за углом, и едва не засмеялся.
— Вы бы уточнили критерии.
Худой слегка улыбнулся. Широкоплечий нет.
— Мы с разрешением, — сказал он. — У нас охотничья лицензия.
Он вынул сложенный пергамент. Вера успела разглядеть печать с изображением серебряного кола и подпись: «Действительно в отношении графини М.». Остальное Дик прикрыл пальцем.
— На конкретного человека? — спросила Вера.
— На конкретную тварь, — ответил он. — И мы умеем различать.
Судя по тому, как он смотрел на прибор, различать он умел в основном стрелку.
Охотники отошли к тамбуру. Вера услышала их разговор так отчётливо, словно они стояли рядом. Новые способности начали казаться не подарком, а чужими руками, которые насильно раскрывают ей мир.
— Не она, — сказал Дик. — Графиня высокая, возрастная. А её телохранитель — бугай размером с буфет. Этот мальчишка и собственную сумку не донесёт.
— Ты опять смотришь на лицо, — ответил худой. — Я же говорил: она меняет облик. Возьмёт девчонку, не такую и приметят. А этот специально изображает тщедушного. Пара удобная. Проверь счётчик.
— Счётчик не ошибается.
— Вот именно, Дик.
Послышался скрип кожи: кто-то убрал прибор в чехол.
— Понаблюдаем, — сказал худой. — В плацкарте резать её нельзя: пассажиры, свидетели, правила. Выманим в пустой вагон. Тогда закончим работу.
— А если это не она?
Пауза длилась ровно два удара сердца.
— Неприятная ошибка. Но не наша первая.
У Веры задрожали пальцы. Сутёмин пообещал силу и выносливость, но про храбрость ничего не говорил.
Глеб наклонился к ней:
— Ты всё слышала?
— Да.
— Тогда что будем делать?
Вера посмотрела на два оплаченных билета. На строку про пять часов. На собственную подпись под договором.
— Пока ничего. Они не могут напасть здесь.
— А когда смогут?
Она не ответила.
Осторожно, чтобы не сломать стекло, вынула путеводный шар. Внутренний фонарь теперь горел слабее, но рельсы оставались на месте. На дне, где раньше было чистое стекло, появилась тень двух маленьких фигур. Вера почти протянула его Глебу, однако вовремя вспомнила правило первой игры: шар запрещалось передавать до посадки, и теперь она всё равно не хотела рисковать.
— Не рассказывай им ничего о нас, — сказала она. — И не называй маму. Вагон слушает.
Глеб кивнул.
В эту минуту в соседнем купе кто-то заорал:
— Убери от меня руки!
Послышался удар, затем звон стекла.
Кровь в проходе
Драку начали двое пассажиров, которые до этого мирно играли в карты. Один обвинял другого в том, что тот подглядывал в его карты. Второй клялся, что у него нет глаз на затылке.
— Сейчас проверим, — сказал первый и ударил его.
Глеб вскочил с полки. Вера удержала его за рукав.
— Подожди.
Её слух улавливал слишком многое: дыхание дерущихся, скрип старых деревянных рёбер вагона, звон маленькой пряжки на ремне худого охотника.
И ещё одну вещь.
Перед первым ударом у дальнего столика тихо звякнула монета. Вера видела, как худой охотник незаметно положил её перед одним из игроков и отодвинулся.
Ссора началась слишком вовремя.
Первый мужчина выхватил из рукава нож. Не большой, складной, с коротким лезвием. Раздался короткий крик. На ладони второго открылась глубокая царапина, и кровь сразу потекла по пальцам.
Запах ударил Вере в горло сильнее любой боли.
Она резко закрыла рот. Под языком обнажились новые клыки. Мир сузился до яркого красного пятна на руке чужого человека.
Нет, это была не непреодолимая жажда. Сутёмин не солгал. Она могла остановиться.
Но остановиться оказалось неприятно. Слишком много сил требовалось на простое «нет».
— Вера? — Глеб повернулся к ней.
Она ухватилась за край стола. Металлическая окантовка прогнулась.
— Мне нужно выйти отсюда.
— Сюда? В тамбур?
— Нет. Подальше.
Рядом остановился проходивший мимо Сутёмин, словно ждал именно этих слов.
— Для уединения есть вагон-ресторан. Там после полуночи почти никого. И дальше, через два тамбура, технический вагон, но туда без допуска я ходить не советую.
— Почему? — спросил Глеб.
— Потому что темно, оборудование дорогое, а некоторые детали любят чужие пальцы.
— И это ваш самый точный ответ за вечер, — бросила Вера.
Контролёр чуть поклонился.
— Благодарю. Редко хвалят за точность.
Вера взяла шар и поднялась. Глеб накинул куртку. Они направились к тамбуру, не оглядываясь. В отражении двери Вера увидела, как двое охотников переглянулись.
Они пошли следом.
В суматохе у раненого мужчины кто-то помог ему подняться. Невысокий пассажир в сером жилете, с аккуратно подстриженной бородой. Он протиснулся между дерущимися, извинился перед одним из охотников, задев его плечом, и подал пострадавшему чистый платок.
Вера не придала этому значения.
Двери, которых слишком много
К тому времени, когда они добрались до вагона-ресторана, на часах, висевших над дверью, светилась одна красная черта. До конца пятичасового срока оставалось меньше часа. Вера не знала, хватит ли этого, чтобы избавиться от преследователей, но оставаться в плацкарте стало опаснее.
Вагон-ресторан встретил их запахом горелого сахара и старым джазом. Столы были покрыты зелёным сукном, лампы висели низко, в дальнем углу сидели трое шахматистов. Никто не двигал фигуры. Они просто смотрели на доску, как люди, которые давно забыли правила игры, но боятся признаться.
— Два кофе, — попросил Глеб у бармена.
— Один кофе, — поправила Вера. — Мне воды.
Бармен оказался человеком с лицом, закрытым плотной повязкой. Он поставил перед ними графин и стакан, не глядя.
— Воду подают бесплатно. Если назовёте, откуда взяли свой последний глоток.
Глеб уже открыл рот.
Вера ударила его ботинком под столом.
— Не надо, — прошептала она.
Бармен склонил голову, будто разочарованный отсутствием беседы, и отошёл.
Из соседнего вагона донёсся сухой писк.
Потом ещё один.
— Они здесь, — сказал Глеб.
— Да.
— Может, попросим помощи у контролёра?
— Попробуй. Он покажет нам прейскурант за спасение.
Они двинулись к дальней двери. За ней был узкий служебный коридор с медным указателем: «КОНЦЕВОЙ ВАГОН. ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ».
— Технический, — прошептал Глеб. — Он же предупредил.
— А ты хочешь остаться здесь, где их прибор пищит за дверью?
Глеб посмотрел назад. В ресторан вошёл Дик. Его напарник шёл на два шага позади и уже держал рукой рукоять короткого серебряного ножа.
— Не хочу, — сказал Глеб.
Вера толкнула дверь служебного коридора. Та открылась легко. Слишком легко.
За порогом пахло тёплой смазкой, пылью и мокрым камнем. Узкие лампы вспыхивали по одной, ведя их вперёд. Они пробежали мимо шкафов с приборами, мимо сложенных ящиков, мимо стеклянных колб, в которых что-то тихо мерцало.
Сзади раздался голос худого охотника:
— Мы ведь хотим только поговорить!
— В первый раз ты сформулировал это не так, — крикнул Глеб.
— Так это были рабочие обсуждения!
Вера схватила брата за руку и потащила вперёд.
Коридор закончился тяжёлой дверью с двумя засовами. На табличке значилось: «ГЛУХОЙ ВАГОН. АРХИВ ГОЛОСОВ».
— Туда нельзя, — выдохнул Глеб.
— А назад нельзя ещё сильнее.
Они отодвинули засовы и вошли.
Свет погас.
Не постепенно. Разом.
Тьма здесь не была обычным отсутствием ламп. Она словно ложилась на глаза плотной тканью. Даже Вера с новым зрением видела всего несколько бледных контуров перед собой. Дальше пространство проваливалось в чёрное.
— Глеб?
— Я здесь.
Он нащупал её запястье.
— Не отпускай.
— Не отпущу.
Где-то впереди скрипела цепь. Под подошвами дрожал пол. Вера коснулась ладонью стены и вздрогнула: под пальцами оказалось не гладкое железо, а шершавая поверхность, испещрённая круглыми углублениями. Они напоминали маленькие ушные раковины.
Между ними тянулись тонкие ленты бумаги. Когда поезд качнулся, ленты зашелестели чужими голосами.
— Меня зовут…
— Я родился…
— Мою мать звали…
Фразы обрывались, не успевая закончиться.
Глеб остановился.
— Это голоса пассажиров?
— Похоже.
Тонкая бумажная полоска коснулась его щеки.
И заговорила голосом отца:
— Глеб, расскажи ей, что ты ещё не сказал.
Глеб замер. Вера почувствовала, как его пальцы крепче сомкнулись на запястье.
— Не слушай, — шепнула она.
— Он знает, — сказал брат почти беззвучно. — Там ещё есть…
— Потом. Не здесь.
Он всё же выдавил:
— Я помню фамилию того мужчины у служебной двери. Кажется, я…
— Если вспомнишь, не говори здесь, — успела прошептать Вера. Но было поздно: бумажные ленты уже потянулись к Глебу, словно ловили не слова, а саму попытку вспомнить.
Ленты зашелестели одновременно. Вера услышала, как из каждой сотни пустых выемок растягивается одно слово: «Кажется».
— Глеб, замолчи!
Он закрыл рот.
Несколько секунд они стояли, боясь пошевелиться.
— Как меня зовут? — вдруг спросил он.
Вера почувствовала, как у неё холодеет спина.
— Глеб.
— Я знаю. То есть… знаю, что ты так сказала. А на секунду вообще не помнил.
Она вынула стеклянный шар из кармана. Фонарь внутри горел тускло, но достаточно, чтобы увидеть его лицо. Глеб смотрел на неё с испугом, который уже не пытался прятать.
— Сохрани своё имя, — сказала Вера. — Всё остальное подождёт.
Поезд резко качнуло.
Одна из бумажных лент оборвалась. Крошечный клочок упал Глебу на ладонь. На нём было написано: «Сергей Павлович. Я обещал…»
Вера прочла имя и задержала дыхание. Мать звали Мариной Сергеевной. Значит, её отца звали Сергеем. Был ли это он? Отчества деда Вера не знала. И проверять догадку вслух, в вагоне, который крал воспоминания, не собиралась.
— Откуда они это берут? — спросил он.
Вера посмотрела на стены, где дрожали сотни чужих «я».
— Из того, что мы сами говорим.
Сзади, за закрытой дверью, раздался писк прибора. Сначала редкий. Потом частый.
Они были почти рядом.
Дорога на ощупь
Вера повела брата вдоль стены. Её ладонь скользила по холодному металлу, по углублениям, по ржавым винтам. Под ногами то появлялись узкие рельсы для тележки, то исчезали. В одном месте путь перекрыл деревянный ящик. Глеб споткнулся и больно ударился коленом.
— Тише, — прошептала Вера.
— Я стараюсь.
— Я знаю.
Она слышала собственное дыхание. Слышала, как в груди брата стучит сердце. Слышала далёкие металлические шаги двух людей, которые с каждой минутой приближались. И слышала прибор.
Пик. Пик. Пик.
Медленно, равномерно. Затем быстрее.
Значит, они не просто ищут наугад.
Вера остановилась за высоким шкафом. Прижала ладонь к решётке вентиляции. Оттуда тянуло холодом и чем-то сладким, похожим на запах сухих цветов. Где-то глубоко внутри механизма мерно работали тяжёлые поршни. Каждые семь ударов наступала короткая тишина.
— Семь, — шепнула она.
— Что?
— Каждые семь ударов поршни на миг замолкают. Сразу после паузы грохот сильнее. Перейдём, когда они снова загремят. Тогда шагов не услышат.
Глеб кивнул. Он почти ничего не видел, зато мог следовать её руке.
Они переждали паузу. Когда поршни снова ударили, проскользнули между шкафами и пригнулись за железным столом. Вера заметила бледную прямоугольную полосу над полом: щель под второй дверью.
Путь наружу.
Она потянулась к ней, но на запоре болталась цепь с четырьмя кольцами. Каждое было украшено маленьким рельефным ухом. Если потянуть неправильно, цепь зазвенит.
— Помоги, — шепнула она.
Глеб ощупал звенья, нашёл крючок, осторожно снял первое кольцо.
Пик. Пик. Пик-пик.
Шаги охотников остановились.
— Там, — сказал худой.
Вера сдвинула второе кольцо. Оно зацепилось за соседнее. Едва слышно звякнуло.
Писк прибора стал пронзительным.
— Дик, вправо!
Из темноты вырвался луч узкого фонаря. Он не осветил весь вагон — только кусок стены, заросшей бумажными лентами. На долю секунды Вера увидела десятки нарисованных ушей. Все они были повернуты к свету.
— Они нас найдут, — прошептал Глеб.
— Не говори за них.
Она дёрнула цепь. Запор поддался, но вместе с ним рухнула на пол металлическая коробка.
Звон прозвучал оглушительно.
Охотники рванулись к ним.
Вера толкнула Глеба за спину и встала между ним и лучом фонаря. Её новый слух улавливал движения почти раньше, чем они случались. Она могла бы ударить Дика. Могла бы вырвать прибор из руки, сломать нож. Не знала только, насколько легко после первого удара сможет остановиться.
— Не двигаться! — приказал худой.
Дик навёл на неё длинное оружие с серебряным наконечником.
— Тварь, — сказал он без злобы. Так говорят «цель».
— Вы ошиблись, — произнесла Вера.
— Все так говорят.
— Я стала такой чуть больше четырёх часов назад. По тарифу контролёра. У меня есть договор.
— У графини М. тоже всегда есть договоры, — усмехнулся худой.
— Проверьте бумагу!
— Мы проверяем кровь.
Глеб выступил вперёд.
— Она моя сестра. И у неё есть оплаченный билет, — сказал Глеб.
— Тогда отойди, братец, — сказал Дик. — С родственниками у нас личных счётов нет.
Худой поднял прибор. Стрелка прижалась к пределу шкалы. Буквы под ней засияли красным: «НОЧНАЯ ПРИРОДА».
Но имени на приборе не было.
Вера увидела это сразу. Прибор показывал, кем она стала, но не мог сказать, кто она есть.
— Вы не знаете, кого ищете, — сказала она.
Худой резко захлопнул крышку счётчика.
— Нам достаточно того, что перед нами вампир.
— Тогда зачем вы показали лицензию на графиню?
Он сделал шаг ближе.
— Дик. Начинай.
Выбор, который нельзя отыграть назад
Дик поднял оружие. Вера прижалась к железному столу. Позади неё Глеб шарил ладонями по полу — искал что-нибудь тяжёлое, чем можно было бы отбить удар.
— Не надо, — сказала она брату.
— У меня другие планы.
Она услышала, как он нащупал металлический ключ.
— Если вы охотники, — сказала Вера, — почему нападаете на человека без доказательств?
— Потому что она перестала быть человеком, — ответил худой.
— На пять часов. По договору.
— Пять часов достаточно, чтобы убить кого угодно.
— Вам тоже.
Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
В этот момент снаружи послышался другой голос:
— Господа, вы опять без согласования проводите служебное мероприятие?
Контролёр.
Охотники переглянулись. Дик опустил оружие всего на несколько сантиметров.
Вера повернула голову и увидела в дверном проёме Сутёмина. Рядом стоял тот самый невысокий пассажир в сером жилете, который помогал разнять драку. Теперь его борода казалась аккуратнее, а взгляд — холоднее.
— Вот они, — сказал мужчина в жилете. — Эти двое украли у меня золотой портсигар.
Худой расхохотался.
— Вы серьёзно? Мы на службе. У нас разрешение на уничтожение вампира.
— Разрешение предъявите в отдел жалоб, — ответил Сутёмин. — Сейчас у нас другая проверка.
Он протянул руку к Дику.
— Ваши карманы.
— На каком основании?
— На том основании, что за чужую вещь в кармане отвечает пассажир, при котором её нашли. Вы видели таблички. Чужую вещь можно принять только с согласия владельца — или немедленно заявить о находке. Ни того ни другого вы не сделали.
Вера вспомнила облупившуюся табличку у дверей ресторана: «За содержимое карманов отвечает пассажир». Тогда слова показались обычным предупреждением о ворах.
Дик сунул руку в куртку и с силой вывернул карман наружу.
На пол упал золотой портсигар.
Он звонко ударился о металл. Крышка приоткрылась. Внутри был вытравлен герб в виде чёрной ветки шиповника.
Несколько секунд никто не двигался.
— Это не моё, — выдавил Дик.
— Моё, — подтвердил мужчина в жилете. — На крышке моя монограмма. И я никому его не передавал.
— Нам подбросили!
— Возможно, — согласился Сутёмин. — Очень возможно. Но вещь у вас, соглашения о передаче нет. Вы вошли сюда с чужим имуществом и не заявили об этом. А у нас за нарушение правил проезда отвечают сразу, чтобы не плодить объяснительные.
Худой побледнел.
— Вы видите, что нас подставили!
— Я вижу нарушение, — поправил контролёр. — А ещё вижу, что вы напали на пассажирку с оплаченной поездкой, не имея лицензии на её имя. Это уже два пункта.
Он посмотрел на её билет, который Вера дрожащими пальцами протянула из кармана.
— Тариф «Ночной». Всё действительно.
Дик метнулся к нему, но контролёр слегка повернул голову. Уголь в пустой глазнице вспыхнул, и Дик остановился, будто наткнулся на невидимую стену.
На соседнем шкафу появилась тонкая красная надпись: «СЛУЖЕБНАЯ ДВЕРЬ. СБРОС НАРУШИТЕЛЕЙ».
Контролёр нажал рычаг.
Вагон сотрясся. Наружная стенка отъехала в сторону, открывая тёмное небо и бездонный провал под виадуком. Снизу донёсся такой глубокий вдох, что Вере показалось: кто-то всасывает целый поезд.
Мужчина в сером жилете отступил за спину контролёра.
Охотники вцепились в металлический стол.
— Стойте! — закричал худой. — Девушка, слушайте! Мы можем всё исправить. Передадим вам полномочия. Настоящая графиня едет впереди, с охранником. Помогите нам расправиться с ними, и мы снимем с вас клеймо. Вы будете одной из нас. По закону!
Вера смотрела на него. Серебряный наконечник всё ещё был направлен в её сторону.
— Вы только что хотели убить меня, потому что стрелка показала «вампир», — сказала она. — Даже не знали моего имени.
— Это была ошибка!
— Я тоже могу ошибиться. Но тогда отвечать придётся мне.
— Так ты выберешь их? Они используют тебя!
Вера почувствовала, как крепко Глеб держит её за руку. Он молчал. Не просил выбирать, не пытался решить за неё.
— Я не знаю, кто эта графиня, и не знаю, что она сделала. Но я согласилась прожить пять часов по чужим правилам, а не убивать за билет. Вы уже пытались убить меня, даже не спросив имени. Почему я должна верить вашим обещаниям?
Худой хотел что-то сказать ещё, но пол под его ногами накренился.
Сутёмин вздохнул.
— До свидания, господа. У нас поезд без возвратных билетов.
Они исчезли за порогом наружной двери.
Вера успела увидеть два тёмных силуэта, падающих сквозь туман. Потом снизу поднялось огромное бледное движение. Пасть чудовища открылась, закрыв на мгновение и мост, и звёзды.
Ударов о землю она не услышала.
Контролёр закрыл дверь. В вагоне снова стало тихо. Только бумажные ленты на стенах шуршали, повторяя недосказанные слова.
— Прискорбно, — сказал Сутёмин. — Хорошие сапоги были.
Вера всё ещё смотрела на запертую дверь. Она не хотела погибнуть от рук охотников. Но и видеть, как двоих людей отправляют в пасть чудовища из-за подброшенной вещи, не хотела тоже.
— Вы ведь поняли, что портсигар подбросили, — сказала она контролёру.
— Я не назначаю намерений. Я проверяю нарушение.
— Удобное правило.
— Здесь все правила кому-нибудь удобны, — ответил Сутёмин, закрывая книгу.
Он поднял портсигар с пола и вернул мужчине в жилете.
— Заберите ваше имущество. И впредь внимательнее следите за карманами окружающих.
Мужчина слегка поклонился.
Вера не сводила с него глаз.
— Вы подбросили портсигар во время драки, — сказала она.
Он вздохнул.
— Я рассчитывал, что вы заметите позже.
— Мне нужно было дать Сутёмину основание вмешаться, — добавил мужчина. — Он не стал бы останавливать охотников из жалости. Я подбросил портсигар во время драки и побежал за ним. Когда вернулся, они уже загнали вас сюда. Я мог опоздать.
— Когда вы толкнули одного из охотников.
— Именно. Он был занят чужой кровью, а я — мелочами.
Глеб вскинулся:
— Так вы знали, что они охотятся за нами?
— Да. И на самом деле — не за вами.
— Тогда кто вы?
Мужчина впервые улыбнулся. Не насмешливо, скорее с признанием того, что отвечать всё равно придётся.
— Меня зовут Савелий. Я сопровождаю одну очень осторожную даму. Предлагаю познакомиться, пока поезд не решил послушать и этот разговор.
Он показал на стену с сотнями ушных раковин.
Вера опустила глаза. Улыбка сама собой исчезла.
Графиня в первом классе
Савелий повёл их через служебный проход. За следующей дверью плацкарт кончился так резко, словно его обрезали ножом.
Начался купейный вагон. Здесь стены были обиты тёмным деревом, под ногами лежал толстый ковёр, а лампы горели ровно, без пульсации. Не пахло ни углём, ни сыростью. На маленьком столике возле двери стояла ваза со свежими белыми цветами.
— Первый класс, — пробормотал Глеб. — На какой станции мы успели разбогатеть?
— На той, где вы не стали продавать собственную совесть, — ответил Савелий.
— Формулировка ужасная, — сказал Глеб. — Но с ковром спорить не буду.
Савелий остановился у купе с медной цифрой «1» и постучал дважды.
— Госпожа, они здесь.
Изнутри послышалось:
— Входите.
В купе сидела женщина, возраст которой трудно было определить: на первый взгляд — лет сорок, на второй — гораздо больше. Тёмные волосы с единственной серебряной прядью она убрала назад. На ней было бордовое дорожное платье с бархатным воротником, на шее лежала тонкая цепочка с тёмным камнем. Кольцо с маленьким рубином поблёскивало на пальце, которым она придерживала страницу книги. Она читала книгу и заложила страницу пальцем, прежде чем поднять глаза.
Вера сразу заметила главное.
На столике рядом с женщиной стоял чай с лимоном. От него поднимался пар. Женщина дышала. Сердце стучало спокойно, почти как у обычного человека.
— Вы графиня? — спросил Глеб.
— Для некоторых — да, — ответила она. — Для тех, кто меня знает давно, просто Мария. Садитесь. Вы должны устать.
— Мы почти погибли, — сказал Глеб.
— Знаю. Мне жаль.
Он посмотрел на Савелия.
— Очень удобное «жаль».
Графиня не обиделась. Наоборот, опустила взгляд.
— Я направила охотников по ложному следу. Мне хотелось верить, что Савелий уведёт их от случайного пассажира раньше, чем они решат применить оружие. Удобная надежда. Она едва не стоила вам жизни. Я это понимаю.
Вера стояла у двери.
— Вы знали про мой договор?
— Да.
— И я стала вампиром вместо вас?
— На пять часов вы приняли мою ночную природу. Пока она у вас, для приборов я обычная женщина. Ваш контролёр не солгал: вы могли просто сидеть и пить чай. Но то, что видят охотники, зависит не от вашего желания.
— Значит, они должны были охотиться за мной, — сказала Вера.
— Я знала, что прибор укажет на временного носителя моей природы. Савелий должен был отвлечь охотников, пока я не сойду. Мы просчитались. Из-за моего решения вас почти убили.
Глеб резко поднялся.
— Вы называете это «надеялась»? У нас выбора не было!
— Был, — тихо ответила графиня. — Ужасный выбор. Отдать годы, драться за деньги или принять временное состояние. Я оплатила этот тариф, потому что иначе охотники не дали бы мне доехать до своей станции. Но я не знала, кому он достанется. И не стану притворяться, будто всё вышло честно.
Вера подумала о человеке, продававшем им фальшивые билеты, о проводнике с угольным глазом, о провале под поездом.
— Почему вас хотят убить?
Графиня подержала паузу.
— Когда-то я лишила одного из охотников бессмертия. Не жизни. Бессмертия. Он решил, что это одно и то же. С тех пор я получила множество лицензий на собственную смерть. Вы можете мне не верить.
— Не верю, — честно сказала Вера.
— Правильно. Не обязаны.
Она поставила книгу на стол.
— Но вы отказались убивать меня, даже не зная, кто я. У вас были основания подозревать, что я опасна. И вы всё равно не стали подменять знание догадкой. Это редкость.
— Не путайте, — сказала Вера. — Я отказалась убивать незнакомых людей. Но это не значит, что мне нравится ваш способ спасения.
Графиня впервые улыбнулась по-настоящему.
— Вы правы, — сказала графиня. — Я не прошу вас считать это благородным поступком.
На столе лежали часы с пятью тёмными делениями. Четыре уже погасли. Последнее постепенно теряло красный цвет.
— Срок почти вышел, — сказала графиня. — Савелий, будьте добры.
Он открыл бархатную шкатулку. Внутри стояла серебряная чашечка с узором из переплетённых ветвей. Графиня поставила её между собой и Верой, затем протянула руку.
— Пожалуйста. Это не больно.
Вера не сразу двинулась. Потом сама вложила ладонь в её холодные пальцы.
Никакой вспышки не было. В чашечке на мгновение поднялась тёмная струйка, словно от погасшей свечи. Она потянулась к пальцам графини, и мир на секунду стал тише.
Сначала исчезли далёкие сердцебиения. Потом запах крови превратился в обычный запах железа. Лампа ослепила, и Вера зажмурилась. Когда открыла глаза, клыки стали прежними.
А графиня перестала дышать.
Вера отшатнулась. Женщина по-прежнему сидела прямо и смотрела на неё, только в глазах теперь отражался совершенно другой свет.
— Пять часов истекли, — произнесла Мария. — Вы свободны от ночного тарифа. Билеты оплачены.
Глеб выдохнул так шумно, что Савелий украдкой улыбнулся.
Графиня достала из сумки маленький кожаный кошелёк. Внутри звякнуло золото.
— За помощь. Не цена вашей жизни и не плата за молчание. Просто деньги, которые здесь пригодятся. Отказаться можете.
Вера взяла кошелёк не сразу. Ей хотелось сказать, что не нужно. Но она вспомнила бездонную пропасть, три варианта оплаты и строгий голос контролёра: «Мне нужна отчётность».
— Сколько тут?
— Двадцать монет. На несколько опасных решений. Неразумные не оплачиваются.
Глеб чуть приподнял брови.
— А разумные у нас бывают?
— Сегодня был один, — сказала графиня.
Она передала Савелию конверт.
— Я оплатила ваше размещение в первом классе до следующего разъезда. Здесь можно закрыть дверь изнутри, и никто не попросит вас рассказывать о себе за стакан воды.
— Мы благодарны, — начал Глеб.
— Не торопитесь, — перебила графиня. — У вас, кажется, ещё впереди длинная дорога.
Поезд замедлился. За занавеской потянулся мягкий серый свет.
— Моя станция, — сказала Мария.
Она поднялась. Савелий взял её дорожную сумку.
Вера неожиданно спросила:
— Вы давно здесь ездите?
Графиня задержалась у двери.
— Достаточно, чтобы не путать окно с выходом.
— В ноябре две тысячи четвёртого здесь могла ехать женщина в синем пальто? Её звали Марина Климова.
Графиня посмотрела на неё внимательнее.
— Вы её ищете?
— Да.
— Тогда не ищите только в пассажирских списках. Некоторые люди попадали в поезд не как пассажиры.
— Что это значит?
Графиня улыбнулась, но без радости.
— Однажды вам придётся задать этот вопрос тому, кто составлял правила.
Она вышла, оставив их вдвоём.
В купе было тихо. За дверью мягко звякнула застёжка на чемодане. Поезд снова тронулся.
Глеб открыл кошелёк, осторожно пересчитал монеты и спрятал его в куртку.
— Двадцать два года искали маму по вокзалам, — сказал он. — А теперь нам советуют искать среди работников. Отлично.
— Среди тех, кто составлял правила, — поправила Вера.
— А фамилия? — спросила Вера. — В архиве голосов ты почти назвал фамилию человека у служебной двери.
Глеб не сразу ответил. Он закрыл глаза, сжал кулак, словно пытался удержать ускользающую мысль.
— Помнил, когда мы туда вошли. Теперь не помню даже первой буквы.
Вера хотела сказать, что это неважно, что они найдут другой след. Но это было важно. Вагон забрал у них настоящую улику, и никакой контролёр не предложил тариф на возврат.
Она вынула стеклянный шар. Крошечная станция внутри изменилась. Раньше там стоял один фонарь. Теперь рядом появился стол со стопкой билетов.
На верхнем билете проступили две буквы: «М. К.»
Вера не стала читать их вслух.
За стеной что-то тихо зашелестело, словно огромное ухо повернулось к двери первого класса.
Она спрятала шар в карман и закрыла глаза.
Впервые за последние пять часов ей хотелось спать. Это было почти счастье.
Но где-то далеко под полом поезд вдруг издал короткий двойной гудок. Такой звук она уже слышала в детстве — в тот вечер, когда исчезла мать.
И хотя купе было тёплым и чистым, Вера поняла: бесконечный плацкарт остался совсем рядом. Просто теперь он ждал за другой дверью.
