Дом, который ждёт гостей
Поезд остановился там, где, по мнению Глеба, не было ничего, кроме леса.
Ещё минуту назад за окном первого класса тянулась чёрная вода, отражавшая чужие звёзды. Потом вагон ощутимо качнуло, заскрипели тормоза, и в стекле возник низкий перрон с одной керосиновой лампой. За ним начиналась дорога, за дорогой стояла густая стена тумана.
— Возможно, нас привезли в конец света, — сказал Глеб, застёгивая куртку. — Надеюсь, хотя бы обратный билет здесь продают без мошенничества.
Вера поправила ремень сумки. Внутри лежали двадцать золотых монет, оставленных графиней, старая детская варежка и стеклянный шар с крошечным фонарём. Глебу поезд забрал воспоминание о фамилии человека, которого он видел рядом с их матерью в ноябре 2004 года. На память о дороге у них осталось многое. Полезного — гораздо меньше.
Контролёр с угольным глазом не вышел их провожать. Из двери только высунулась рука в форменной перчатке и указала на перрон.
— Здесь ваш разъезд. Дальше проезд не оплачен.
Они сошли. Двери захлопнулись прежде, чем Глеб успел ответить.
Поезд двинулся почти бесшумно и пропал в серой мгле. Следом исчезли пути. Там, где секунду назад блестели рельсы, лежала полоса мокрой травы.
— Ну вот, — сказал Глеб. — Теперь и жалобу написать некуда.
- • •
Дорога между болотом и лесом
Сторож у входа в праздничный посёлок
От перрона вела узкая асфальтовая дорога с продавленной серединой. Слева тянулось болото: чёрные окна воды между кочками, редкие ольхи, белёсые клочья тумана. Справа начинался лес. Деревья стояли так тесно, что за первым рядом стволов почти ничего не было видно.
Оттуда несколько раз донёсся волчий вой. Потом ответил другой, гораздо ниже, и Вера не была уверена, что у него вообще было звериное горло.
— Обойти посёлок, если он впереди, не получится, — сказала она.
— Болото или лес с волками. Прекрасный выбор. Я голосую за цивилизацию, даже если она выглядит подозрительно.
Через полчаса в тумане появились крыши. Сначала одна, потом целый ряд. Серые пятиэтажки, покосившиеся заборы, дом культуры с облупившейся колоннадой. Дома выглядели так, будто их медленно затягивало в землю. У первого этажа одной панельки окна начинались почти от уровня дороги. У другого здания из-под штукатурки свисали длинные корни.
Перед въездом стояло пугало. Соломенное туловище в старом пиджаке, галстук, сапоги, не достававшие до земли. На голове — жестяное ведро вместо шляпы. К деревянной груди булавкой был приколот бумажный цветок.
Когда Вера и Глеб подошли, пугало повернуло голову.
— Гостей привалило! — радостно сообщило оно. Голос скрипел, словно внутри него кто-то мял сухую газету. — И без приглашения. А у нас как раз праздник!
— С каких пор пугала разговаривают? — спросил Глеб.
— С тех пор, как прохожие стали хуже птиц. Птицы хотя бы уходят, если их напугать. — Существо поклонилось, рассыпав немного соломы. — Зовите меня Сторожем. В городке так принято: незнакомому существу не задают вопросов о настоящем имени.
— Почему? — спросила Вера.
— Потому что имя здесь слышит не только тот, кому его сказали. Если ошибётесь словом, погода ошибётся вместе с вами. И улица тоже.
— И ещё совет. Угощайтесь, танцуйте, спите сколько хотите. Только бормотун-траву не пейте. От неё утром никак не вспомнить, зачем проснулся.
— Спасибо за предупреждение, — сказала Вера. — Нам нужно только пройти насквозь.
Глеб уже шагнул дальше, когда заметил за покосившимся забором маленькие фигурки. Коротконогие существа с острыми ушами сидели на пустыре и вырезали рожицы на подгнившей репе. Один поднял голову и оскалился.
— Так это же анчутки! — вырвалось у Глеба.
Слова ещё не стихли, а небо будто ударили снизу. Тёплый серый воздух превратился в ледяной ветер. Репа разом погасла. На асфальт хлынул дождь, но капли, коснувшись земли, взлетали обратно в тучи. Пятиэтажка за пустырём громко хрустнула и опустилась на добрый метр, словно встала коленями на невидимый пол.
Сторож бросился к Глебу, заслонив ему рот рукавом.
— Не произноси это снова! Они услышали, что ты знаешь их старое имя.
Ветер прекратился так же внезапно, как начался. Дождь остался висеть над дорогой прозрачными каплями, а затем рассыпался пылью.
— Больше никаких имён, — выдохнул Глеб.
— Уже лучше, — ответил Сторож. И опять улыбнулся. — Добро пожаловать на праздник.
- • •
Праздник, которому не нужен календарь
Карнавал, который повторяется каждый день
Площадь у дома культуры гремела музыкой. На канатах между фонарями висели гирлянды из тыкв, фонариков и вырезанных лиц. В окнах пустых квартир горели костры. Пламя било прямо из комнат, не трогая ни занавесок, ни рам. Перед подъездом старой панельки раздавали пироги с грибами. На ступенях мэрии плясали трое в масках с длинными клювами.
Здание самой мэрии было заперто. На двойных дверях висел замок размером с кастрюлю, а поверх него натянули красную ленту с надписью: «СЕГОДНЯ НЕПРИЁМНЫЙ ДЕНЬ».
Вера заметила за столом мужчину в сером пальто. Он ел яблоко и смеялся над анекдотом, рассказанным совершенно пустому стулу. Чуть дальше молодая женщина несколько раз подряд спрашивала у прохожих, где находится автобусная остановка. Ей всякий раз объясняли дорогу, и через минуту она снова повторяла вопрос.
— Нам не стоит здесь задерживаться, — сказала Вера.
— Я за. Только бы узнать, где выход.
Они прошли через площадь к противоположной улице. За домом культуры оказалась ещё одна площадь, похожая на первую до последней гирлянды. Вера заметила ту же продавщицу, только теперь с другой стороны стола. На мэрии снова висел огромный замок.
К вечеру оба устали так, будто целый день тащили тяжёлые чемоданы. Вера остановилась у прилавка с глиняными кружками и спросила, есть ли обычная вода.
— Конечно, есть. Яблочный взвар, без единой травинки, — заверила хозяйка. — Сами из сада принесли.
Она показала стеклянный кувшин, в котором плавали ломтики яблок. Вера ещё помнила совет Сторожа и отказалась от кружки с зелёной пеной. Но прозрачный яблочный напиток казался безопасным. Она попробовала немного, Глеб выпил целую кружку.
Взвар пах корицей. Только спустя минуту в запахе проступила горечь сырой земли.
Вера поставила кружку. Ей вдруг стало трудно вспомнить, с какой стороны они вошли в город. Она достала из сумки блокнот, чтобы записать маршрут, но не сумела сразу найти карандаш, хотя секунду назад держала его в руке.
Глеб зевнул.
— Нам бы где-нибудь переночевать. Завтра с утра разберёмся.
Она хотела возразить, но страх будто отодвинули за плотное стекло. К вечеру им уже казалось разумным переночевать и выйти с первыми лучами.
Ночевать их пустили в гостевой дом «Родной кров». Хозяйка надела им на запястья бумажные браслеты с изображением маленького домика и сказала, что это подарок постоянным гостям.
— Мы здесь впервые, — заметила Вера.
— Конечно, милочка. Всегда впервые.
В комнате стояли две узкие кровати. В углу потрескивала печка. За окном по-прежнему играла музыка.
Вера успела снять ботинки. Потом села на кровать и провалилась в сон, не почувствовав момента, когда закрыла глаза.
Утром они проснулись от той же музыки.
- • •
Второй день, который слишком похож на первый
На площади по-прежнему праздновали. Гирлянды висели на прежних местах; у мэрии плясали те же люди в клювчатых масках. Солнце не проглядывало сквозь туман, но по голосам можно было догадаться, что утро здесь уже наступило.
Вера открыла блокнот. На первой странице её почерком было выведено: «Станция. Город. Не пей…» Дальше карандаш сорвался в длинную кривую линию.
— Взвар был с той травой, — сказала она. — Помнишь предупреждение Сторожа?
Глеб кивнул неуверенно. Он даже не мог сказать, зачем вчера они остались.
На улице они попытались расспросить прохожих о воротах и дороге. Один мужчина указал на запад, потом забыл, о чём его спрашивали. Старуха предложила дождаться завтрашнего утра. Молодая женщина с остановки призналась, что не помнит собственного адреса, хотя живёт в гостевом доме уже «дня три, может, пять». На её бумажном браслете было семь зачёркнутых домиков.
У мэрии Вера заметила свежую надпись, выцарапанную на деревянном косяке: «ДОМ И ДОМОВИНА — ОДНОКОРЕННЫЕ СЛОВА». Не похоже на праздничный лозунг.
Вечером снова заиграла музыка. Вера отказывалась от питья, но Глеб уже пересказывал незнакомцам историю о поезде и строгом контролёре. Когда он вернулся, то вдруг не сумел вспомнить имя соседки, которая когда-то кормила их вишней. Вера оборвала его на полуслове: здесь, как и в поезде, разговоры съедали память. Они ушли с площади до полуночи, но сон всё равно навалился слишком тяжело. Вероятно, вчерашняя доза ещё действовала.
Вера поставила ботинки у двери и приказала себе не спать. Сопротивляться этому приказу оказалось тяжелее, чем она ожидала.
Среди ночи её разбудил стук колёс. Не поездных. Маленьких деревянных колёсиков по мостовой.
- • •
Те, кого не будят
Ночное шествие к дому у чёрной воды
За окном шли люди в чёрных плащах. Лица закрывали капюшоны. Они толкали низкие тележки, на каждой лежал человек. Спящие не двигались, хотя одна тележка подпрыгивала на каждой трещине асфальта.
Вера узнала красный шарф на женщине с крайней тележки. Днём та танцевала возле дома культуры и дважды предлагала Глебу пирог.
Вера попыталась разбудить брата. Тот открыл глаза, что-то пробормотал и снова затих. Пришлось выходить одной.
Улица выглядела мёртвой. Костры за окнами ещё горели, но ни один человек не выглядывал наружу. По площади ветер гонял бумажные маски. За мэрией тянулся узкий переулок к низине, где земля проседала под ногами.
Вера шла за тележками, прячась у стен. Один носильщик остановился, и она едва успела прижаться к холодному мусорному контейнеру. Человек в плаще не повернулся. Он будто прислушивался не к улице, а к чему-то под землёй.
Внизу открылся вид на старый деревянный дом. Его крыша почти касалась мощных корней дуба, выросшего прямо из стены. Нижнюю половину дома скрывала чёрная вода. В светящемся окне виднелись стол и одинокий стул, будто кто-то до сих пор ждал жильцов к ужину.
У крыльца носильщики остановились.
Вода перед домом вспучилась. Сначала Вера решила, что поднимается затопленный забор. Потом увидела огромные зубы между корней и кривых досок. У чудовища был силуэт дома, но оно дышало. Каждый вдох тянул за собой воду, листья, грязь. Каждый выдох раздувал занавеску в освещённом окне.
Один носильщик подвёз тележку к краю. Спящего человека бросили вниз.
В воде что-то сомкнулось.
Без крика. Без всплеска.
Вера прижала ладонь ко рту. За ней скрипнула ветка; она замерла, готовая бежать. Но носильщики не обернулись. Они работали спокойно, как дворники в раннюю смену.
Вторая тележка. Третья.
Дом и домовина. Вот что имели в виду вырезанные слова.
В посёлке людей укладывали спать, а потом отдавали тому, кто притворялся домом.
Утром Вера рассказала Глебу об увиденном. Он выслушал её без единого возражения.
— Мы никого не спасли, — сказал он.
— Я не могла даже тебя разбудить. Сегодня не дадим им нас усыпить.
- • •
Последний карнавал
Днём они нашли ворота на противоположном конце посёлка. Высокие, сваренные из ржавых стальных листов, с тяжёлым засовом и двумя будками охраны. За воротами начиналась дорога, уходившая на восток между полями. Вера увидела её через узкую щель.
Стража не пустила их даже приблизиться.
— Проход закрыт до утра, — сказал человек с алебардой.
— А утром откроют? — спросил Глеб.
— Утром закрыт до вечера.
Они не стали спорить со стражей. Весь день изображали беззаботных гостей: смеялись, танцевали, подносили праздничные кружки к губам, а затем незаметно опорожняли их. Еду заворачивали в салфетки и выбрасывали. Запаслись водой из колодца за кухней. Теперь их задачей было только дождаться ночи.
Вера попробовала предупредить женщину с автобусной остановки. Та выслушала, побледнела, попросила повторить, а через минуту опять спросила, кто перед ней. Увести всех они не могли. Зато Глеб оставил на обороте деревянной таблички в гостевом доме глубокую надпись: «НЕ ПЕЙТЕ ПРАЗДНИЧНОГО. НОЧЬЮ НЕ СПИТЕ».
Глеб с преувеличенной серьёзностью танцевал с метлой. Вера смеялась вместе со всеми, пока от притворной улыбки не заболели щёки.
Когда им предложили ещё по кружке «совершенно безобидного» взвара, Глеб поднял свою и торжественно произнёс:
— За прекрасное место, которое я надеюсь никогда не вспоминать!
Никто не заметил, что кружка осталась полной.
К полуночи они вернулись в гостевой дом и легли поверх одеял, притворившись спящими. За стеной храпели. Потом донёсся скрип тележек — и тяжёлое рычание, словно сама земля подавилась.
Они выбрались через боковую дверь.
На площади тянулась процессия чёрных плащей. Между домами медленно двигалась огромная тень. Она не помещалась на улице целиком: то казалась крышей, то широкой спиной, то изогнутой пастью. Ни один фонарь не освещал её как следует.
— Они открываются, когда это уходит к болоту, — прошептала Вера. — Если успеем раньше, выйдем вместе с ним.
Они перебежали за насыпь у старой котельной и присели в высокой траве. С этого места были видны ворота. Створки действительно оказались открыты. Но два стражника ходили поперёк прохода с фонарями. Один нёс алебарду, второй — ружьё. Они внимательно осматривали каждую тень.
Позади едва слышно свистнули.
— Если закончите обсуждать способы собственной гибели, я могу предложить менее трудоёмкий.
- • •
Человек с кошачьими глазами
У старой яблони стоял худощавый молодой человек в тёмно-синем камзоле и полосатых брюках. На шляпе поблёскивала серебряная брошь в виде раздвоенной стрелки. Он стоял небрежно, но в движениях было столько тихой кошачьей осторожности, что Вера невольно задержала взгляд.
У него были ярко-голубые глаза. Необычно светлые, с вертикально суженными зрачками. Улыбнувшись, он показал два ряда тонких острых клыков, но улыбка не выглядела угрозой. Скорее приглашением к разговору, которого он давно ждал.
— Я бы представился, — сказал незнакомец и слегка поклонился Вере, — но здесь разумнее ограничиться прозвищем. Зовите меня Каем.
Он говорил мягко, с удивительной вежливостью, будто тщательно выбирал каждое слово. Вера поймала себя на желании слушать его дальше. Глеб, напротив, прищурился: слишком уж ловко незнакомец появился в нужном месте.
Кай посмотрел на начинающее светлеть небо.
— Перейти эту дорогу до рассвета. И получить от вас услугу утром. Небольшую, но обязательную. Я не могу выполнить её сам.
— Что за услуга?
— Объясню, когда выйдем. Сначала спасём ваши головы — они вам ещё понадобятся.
Вера улыбнулась, хотя обстоятельства к улыбке не располагали. Кай поймал её взгляд и ответил коротким, почти мальчишеским прищуром.
— Времени мало. После четвёртого удара колокола к воротам вернутся сопровождающие Того-кто-под-домом. Сейчас ещё можно уйти.
Он указал на два деревянных ящика у котельной. Под брезентом лежали пучки сухой серо-зелёной травы.
— Я собрал сухую бормотун-траву, — сказал Кай. — В напитке она стирает память, а от её дыма стража уснёт. Дым смешается с праздничным чадом. Ветер нам подходит.
Верить незнакомцу полностью было нельзя. Но других способов они не нашли.
— Хорошо, — сказала Вера. — Выводите нас. О помощи поговорим снаружи.
- • •
Час до рассвета
Они развели небольшие огни в железных тазах. Сухая трава тлела, выпуская густой сладкий дым, который тянулся через низину к воротам. Кай выдал им мокрые плотные платки, чтобы не дышать им самим.
Они ждали за насыпью. Один стражник начал поправлять шлем, зевнул и сел на ящик. Второй ещё несколько раз обошёл створку, потом прислонился плечом к будке. Ружьё соскользнуло ему на колени.
Из посёлка донёсся колокол. Один удар. Второй.
Вдали, за крышами, поднялось что-то огромное. Чёрная масса двигалась к воротам не торопясь; каждый её шаг будто приподнимал мостовую. Вера увидела между домов несколько фигур в плащах.
— Идём, — сказал Кай.
Они поднялись. Кай первым пересёк дорогу у спящего стражника и жестом позвал остальных. Вера почти достигла ворот, когда Глеб задел сапогом обломок кирпича. Тот ударился о железный лист с глухим звоном.
Кай шагнул вперёд, поднял карнавальную маску и бросил к будке. Маска ударилась о стену с таким жалобным воем, что стражник повернулся на звук, нахмурился и снова заснул. Кай махнул рукой. Они проскользнули в щель между створками.
Тёмная громадина приблизилась к городской стене. По воздуху прошёл запах болотной тины и сырого дерева. Вера боялась оглянуться. Ей казалось, что стоит увидеть лицо Хозяина — и он заметит её взгляд.
Четвёртый удар застал их уже за поворотом дороги.
Кай опустился на одно колено, тяжело дыша. Его плечи под тёмным камзолом дёрнулись, как под внезапным ознобом.
- • •
Тот, кто ходит на четырёх лапах
Кай после рассвета
За горизонтом медленно поднималось солнце. Первые лучи скользнули по мокрой траве, осветили колею, зацепились за серебряную брошь на шляпе Кая.
Он снял шляпу. Тёмные волосы растрепались; улыбка впервые исчезла с его лица.
— Меня заколдовали, — сказал Кай. — Ночью я почти такой, каким вы меня видите. Днём становлюсь котом. Это не дар и не игра. Проклятие. До следующей ночи я не могу говорить и почти не могу себя защитить. Мне нужен тот, кто меня не бросит.
Он посмотрел на Веру. В его глазах ещё оставалась прежняя насмешка, но за ней теперь угадывался настоящий страх: вдруг они скажут «нет».
— Договорились, — сказала она.
Кай рассмеялся. Смех оборвался на вдохе.
Солнце коснулось его лица.
Он успел быстро опустить шляпу на землю, а потом вся его фигура сжалась, будто кто-то стянул одежду невидимыми нитями. Камзол упал на траву, сапоги сложились набок. На их месте стоял крупный чёрный кот с густой шерстью и удивительно яркими голубыми глазами.
Кот осторожно выбрался из складок камзола. На шее у него осталась тонкая серебряная цепочка с брошью-развилкой.
Вера присела и погладила его между ушами. Кот ткнулся тёплым лбом ей в ладонь, тихо замурлыкал и доверчиво прижался к её руке. Глеб почесал его за ухом; кот разрешил и ему.
— Ладно, — пробормотал Глеб, поглаживая чёрную шерсть. — Мне ты тоже нравишься. Но я всё ещё уверен, что у тебя за пазухой спрятана пара неприятных секретов.
Вера подняла шляпу Кая и повесила на сумку. На внутренней стороне полей оказался вышит знак: две расходящиеся линии и короткая поперечная черта. Такой же знак был на схеме станции внутри стеклянного шара. Вера ещё не знала, что это значит. Решила спросить Кая ночью.
За спинами героев посёлок растворялся в утреннем тумане. Оттуда всё ещё звучала музыка — будто новая ночь ничего не изменила. Чёрный кот шёл рядом, легко перепрыгивая через лужи.
Они ещё не знали, кто заколдовал Кая и почему его знак совпадает со знаком «Сибириума». Не знали, как найти Марину Климову и вернётся ли Глебу утраченная фамилия. Но теперь их было трое.
А дорога впереди, впервые за долгое время, действительно вела прочь.
